Татьяна_Кузнецова (danatapochkina) wrote,
Татьяна_Кузнецова
danatapochkina

Categories:

Сухаревка

Такая сегодняшняя Сухаревская площадь - часть Садового кольца с его современной жизнью, вечным движением в городе, который никогда не спит:

DSC08531.JPG

А вот как было.
Во время своего хозяйничанья в Москве [в 1812-ом] французы грабили все, что попадалось под руку, — драгоценности, церковную утварь, мебель, картины, одежду, посуду, и сносили в дома, в которых они располагались и которые защищали от пожара. И уже тогда в разных районах города образовались рынки, на которых французы продавали награбленное москвичам и друг другу. Об этом рассказывают почти все французские мемуаристы, оказавшиеся тогда в Москве. «Открылся рынок, на котором производился торг между солдатами и чернью, — пишет наполеоновский офицер де ла Флиз. — Тут продавались и покупались вещи, награбленные из брошенных или выгоревших домов». Такие рынки существовали вокруг Кремля, на Никольской и даже вокруг загородного Петровского дворца, куда пожар выгнал французов и где пребывал Наполеон, наблюдалась та же картина. Луи Лабом, штабной офицер, описывает в своих воспоминаниях биваки у Петровского дворца: «Этот лагерь казался ещё более оригинальным благодаря новым костюмам, которые выбирали себе солдаты: большинство, чтоб спастись от нападений, надевали на себя те самые одежды, которые раньше пестрели на рынках… Таким образом, наша армия в это время представляла картину карнавала… Армия страшно радовалась награбленным вещам, и это ей помогало даже забывать свою усталость. Стоя под дождем с промокшими ногами, люди утешались хорошей едой и барышами, которые они извлекали, торгуя всевозможными предметами, принесенными ими из Москвы».

Убегая из Москвы, французы вынуждены были оставить многое из того, что было ими снесено в занимаемые ими квартиры. Вернувшиеся в Москву жители стали разыскивать принадлежавшее им имущество. Поскольку иные вещи оказывались уже не раз перепроданными, то возникали споры, губернатор, полиция были завалены жалобами, требованиями что-то у кого-то отобрать или, наоборот, на незаконное изъятие законно приобретенного. Разобраться в этих спорах не было никакой возможности. Тогда московский генерал-губернатор Ф. В. Ростопчин издал общее решение по всем подобным тяжебным делам. «Было всем оповещено, — вспоминает Е. П. Янькова, — что хозяева могут считать своим все, что найдут в своих домах, но чтобы никто не заявлял прав своих на свои вещи, которые во время неприятеля попали в другое место, а то судбищам не было бы конца».
Однако для того чтобы москвичи свои утраченные, но дорогие им вещи могли бы найти и вернуть их путем покупки, губернатор указал: «Все вещи, откуда бы они взяты ни были, являются неотъемлемой собственностью того, кто в данный момент ими владеет, и что всякий владелец может их продавать, но только один раз в неделю, в воскресенье, в одном только месте, а именно на площади против Сухаревой башни». И в первое же воскресенье горы награбленного имущества запрудили огромную площадь, и хлынула Москва на невиданный рынок.
Но уже несколько лет спустя вещи из барских особняков, купеческих домов и лабазов, действительно ценные, а порой и выдающиеся произведения искусства прославленных мастеров, все реже и реже появлялись на рынке, поскольку они обретали новых владельцев и уже не возвращались на рынок. Сухаревка вступала в следующую эпоху, меняя свой облик.

Гиляровский писал о Сухаревке:
«По воскресеньям около башни [Сухаревой] кипел торг, на который, как на праздник, шла вся Москва, и подмосковный крестьянин, и заезжий провинциал.
Против роскошного дворца Шереметевской больницы вырастали сотни палаток, раскинутых за ночь на один только день. От рассвета до потемок колыхалось на площади море голов, оставляя узкие дорожки для проезда по обеим сторонам широченной в этом месте Садовой улицы. Толклось множество народа, и у всякого была своя цель.
Сюда в старину москвичи ходили разыскивать украденные у них вещи, и не безуспешно, потому что исстари Сухаревка была местом сбыта краденого. Вор - одиночка тащил сюда под полой "стыренные" вещи, скупщики возили их возами. Вещи продавались на Сухаревке дешево, "по случаю". Сухаревка жила "случаем", нередко несчастным. Сухаревский торговец покупал там, где несчастье в доме, когда все нипочем; или он "укупит" у не знающего цену нуждающегося человека, или из - под полы "товарца" приобретет, а этот "товарец" иногда дымом поджога пахнет, иногда и кровью облит, а уж слезами горькими - всегда. За бесценок купит и дешево продает...
Сухаревка была особым миром, никогда более не повторяемым. Она вся в этом анекдоте:
Один из посетителей шмаровинских "сред", художник-реставратор, возвращался в одно из воскресений с дачи и прямо с вокзала, по обыкновению, заехал на Сухаревку, где и купил великолепную старую вазу, точь-в-точь под пару имеющейся у него.
Можете себе представить радость настоящего любителя, приобретшего такое ценное сокровище!
А дома его встретила прислуга и сообщила, что накануне громилы обокрали его квартиру.
Он купил свою собственную вазу!

5.jpg

18_14.jpg

... был единственно знаменитый в то время сыщик Смолин, бритый плотный старик, которому поручались самые важные дела. Центр района его действия была Сухаревка, а отсюда им были раскинуты нити повсюду, и он один только знал все. Его звали «Сухаревский губернатор».
Он знал все, видел все – и молчал. Разве уж если начальство прикажет разыскать какую-нибудь дерзкую кражу, особенно у известного лица, – ну, разыщет, сами громилы скажут и своего выдадут…
Был с ним курьезный случай: как-то украли медную пушку из Кремля, пудов десяти весу, приказало ему начальство через три дня пушку разыскать. Он всех воров на ноги.
– Чтоб была у меня пушка! Свалите ее на Антроповых ямах в бурьян… Чтоб завтра пушка оказалась, где приказано.
На другой день пушка действительно была на указанном пустыре. Начальство перевезло ее в Кремль и водрузило на прежнем месте, у стены. Благодарность получил.
Уже много лет спустя выяснилось, что пушка для Смолина была украдена другая, с другого конца кремлевской стены послушными громилами, принесена на Антроповы ямы и возвращена в Кремль, а первая так и исчезла».

Эпоха Сухаревки как антикварного рынка относится к 1860–1870 годам. Московский купец И. А. Слонов, оставивший книгу воспоминаний «Из жизни торговой Москвы», пишет в ней: «Как известно, вскоре после отмены крепостного права начался развал и обеднение дворянских гнезд; в то время на Сухаревку попадало множество старинных драгоценных вещей, продававшихся за бесценок. Туда приносили продавать стильную мебель, люстры, статуи, севрский фарфор, гобелены, ковры, редкие книги, картины знаменитых художников и пр.; эти вещи продавали буквально за гроши. Поэтому многие антикварии и коллекционеры, как то Перлов, Фирсанов, Иванов и другие, приобретали на Сухаревке за баснословно дешевые цены множество шедевров, оцениваемых теперь знатоками в сотни тысяч рублей. Бывали случаи, когда сухаревские букинисты покупали за две, три сотни целые дворянские библиотеки и на другой же день продавали их за 8–10 тысяч рублей».

ad1c19530144f74c241d44a168bc2710.jpg

1.4b86270f.jpg

Общий вид Сухаревки военного 1915 года описал К. Паустовский в книге воспоминаний «Повесть о жизни». Тогда Сухаревка распространилась далеко за свои прежние пределы. Повсеместное появление и рост подобных рынков — верная примета времен народных бедствий, и война как раз была таким временем. В Москве появились многочисленные беженцы из западных губерний, солдаты, они тоже пополнили собой Сухаревку…
Паустовский тогда работал трамвайным кондуктором, и эта картина представала перед его глазами много раз на дню. Он описывает Сухаревку в промозглый, дождливый день глубокой осени, и это, конечно, накладывает свою печать на общий тон описания.
«Москва как бы съеживалась, пряталась под черные зонты и поднятые воротники пальто. Улицы пустели. Одна только Сухаревка шумела и ходила, как море, тусклыми человеческими волнами.
Трамвай с трудом продирался сквозь крикливые толпы покупателей, перекупщиков и продавцов. У самых колес зловеще шипели граммофоны, и Вяльцева зазывно пела: «Гайда, тройка, снег пушистый, ночь морозная кругом!» Голос ее заглушали примусы. Они нетерпеливо рвались в небо синим свистящим пламенем. Победный их рев перекрывал все звуки.
Звенели отсыревшие мандолины. Резиновые чертенята с пунцовыми анилиновыми щеками умирали с пронзительным воплем: «Уйди, уйди!» Ворчали на огромных сковородах оладьи. Пахло навозом, бараниной, сеном, щепным товаром. Охрипшие люди с наигранной яростью били друг друга по рукам.
Гремели дроги. Лошадиные потные морды лезли на площадку вагона, дышали густым паром.
Фокусники-китайцы, сидя на корточках на мостовой, покрикивали фальцетом: «Фу-фу, чуди-чудеса!»
Надтреснуто звонили в церквах, а из-под черных ворот Сухаревой башни рыдающий женский голос кричал: «Положи свою бледную руку на мою исхудалую грудь».
Карманные воры с перекинутыми через руку брюками, вынесенными якобы для продажи, шныряли повсюду. Глаз у них был быстрый, уклончивый. Соловьями заливались полицейские свистки. Тяжело хлопая крыльями, взлетали в мутное небо облезлые голуби, выпущенные из-за пазухи мальчишками.
Невозможно рассказать об этом исполинском московском торжище, раскинувшемся почти от Самотеки до Красных ворот. Там можно было купить все — от трехколесного велосипеда и иконы до сиамского петуха и от тамбовской ветчины до моченой морошки… Воздух Сухаревки, казалось, был полон только одним — мечтой о легкой наживе и куске студня из телячьих ножек.
То было немыслимое смешение людей всех времен и состояний — от юродивого с запавшими глазами, гремящего ржавыми веригами, который ловчится проехать на трамвае без билета, до поэта с козлиной бородкой в зеленой велюровой шляпе, от толстовцев, сердито месивших красными босыми ногами сухаревскую грязь, до затянутых в корсеты дам, — что пробирались по этой же грязи, приподымая тяжелые юбки».

Так уж получилось с легкой руки Гиляровского, что каждый пишущий о Сухаревке — и в те времена, когда она еще шумела вокруг Сухаревской башни, и особенно после того, как была закрыта, — рассказывал в основном о криминальной ее стороне, полагая, что именно она скорее всего заинтересует читателя. Но обманщиками, жуликами, ворами и прочими преступниками мир Сухаревки не исчерпывался, и более того, не он составлял ее суть, за которую Москва любила Сухаревку. Криминала на Сухаревском рынке было ничуть не больше, чем на каком-либо другом, а главное, сколько ни пугал Гиляровский москвича, тот спокойно и с удовольствием шел туда, зная, что со своим тощим карманом он почти наверняка приобретет нужную вещь по сходной цене. Сухаревка была не только жестока.

50de37c36ad7.jpg

8129.jpg

2.c7a8b393793e.jpg

С иной стороны раскрывают Сухаревку и воспоминания педагога-краеведа А. Н. Нюренберга. Свое детство с 5 до 15 лет (с 1923 до 1933 года) он прожил на углу Сухаревской площади и 4-й Мещанской. Рынок был виден из их окон, а во дворе, во флигеле жили «босяки», «работавшие» на рынке, о которых так много ходило ужасных рассказов. Нюренбергу, «домашнему» ребенку из интеллигентной семьи, которого к тому же мальчишки во дворе дразнили «Нюрочкой», с раннего детства довелось соприкасаться с этими «босяками», с их таинственным миром, в который, правду сказать, никто из них не старался его вовлечь.
Вот один из эпизодов воспоминаний Нюренберга. Ему было лет восемь, когда он однажды шел по своей улице, и вдруг из ворот выбежал один из обитателей «босяцкого» флигеля, сунул ему что-то в карман и нырнул в дом на другой стороне улицы. Затем из ворот показались несколько милиционеров. Один спросил у мальчика, куда побежал босяк. Нюренберг ответил, что не видел его. Милиционер, видимо, заподозрил в нем сообщника убежавшего, схватил «Нюрочку» и потащил «в милицию», а тот, упираясь, заревел на всю улицу, закричал, что мама не позволяет ему уходить далеко от дома. Собралась толпа, старушки принялись ругать милиционеров и отбили мальчика.
«В подворотне я осторожно рассмотрел сунутое мне, — пишет Нюренберг, — это были кольца и часы.
В тот день босяк не вернулся. Я спрятал кольца и часы в игрушку-утенка. Мысль о предосудительности моего поступка мне и в голову не приходила, я был полон сознания, что стал хранителем тайны.
Босяк объявился через неделю. Он завел меня в сарай и, дружески похлопав по плечу, сказал: «Молодец, ты хорошо сделал, что выбросил это». «А я не выбросил, вот они», — сказал я и отдал ему утенка. Он посмотрел на меня так, что я понял, что обрел друга. Он стал делить кольца и часы на две части, но я от предложенного отказался и попросил назад утенка. Он отдал его, пообещал заклеить и принести интересную книгу.
Слово свое он сдержал. Но на этом наше знакомство не оборвалось. Он стал приносить мне книги. Некоторые я помню до сих пор: книгу «На суше и на море» — рассказы о дальних странах, мореплавателях, разных приключениях, повесть про серебряные коньки, журналы «Нива», сборник «Золотое детство» с множеством иллюстраций и другие.
В часы, свободные от «работы», Гриша (так звали босяка) читал со мной книги в сарае, вставлял свои замечания. Ему нравились сильные, волевые люди. Иногда я приносил ему что-нибудь поесть. Наша дружба оборвалась неожиданно. Он исчез. Как я узнал потом, его схватили во время облавы на Сухаревке».
Еще один тип. «Помню одного балагура, торговца игрушками, он продавал чертиков в пробирке и весело потешал публику прибаутками вроде такой: «Смеется и улыбается и в членской книжке не нуждается!» Тут имелась в виду профсоюзная книжка, без которой в то время нельзя было получить работу.
Я был глубоко потрясен, когда он тут же, после того, как толпа схлынула, оставшись один, разбил пробирку, бросив на мостовую, взялся за голову и негромко проговорил: «Когда же конец этим чертям и этой чертовой жизни?»
В заключение Нюренберг пишет о том главном, что он вынес из своих сухаревских наблюдений. «В моей жизни Гриша сыграл значительную роль. Человек — тайна, вот что я тогда интуитивно стал чувствовать, а понял значительно позже, когда прочел Достоевского. Первый шаг к этому был сделан от Сухаревки и его обитателя — босяка Гриши».

В жизни Москвы и москвичей Сухаревка всегда занимала гораздо более важное место, чем просто рынок. Это было явление, воплощавшее в себе одну из характерных черт не только московской жизни, но московского характера.



Не случайно с Сухаревкой связано создание одной из самых известных работ художника Б. М. Кустодиева — серии «Русские типы». Эта серия акварелей была исполнена в 1919–1920 годах, но ее начало относится к 1914 году и непосредственно связано с Сухаревкой.
Кустодиев жил в Петербурге, но в 1914 году Московский художественный театр пригласил его оформить спектакль по пьесе М. Е. Салтыкова-Щедрина «Смерть Пазухина», и весной этого года художник приехал в Москву. Он много бродил по городу. В Вербное воскресенье полдня толокся на Красной площади среди праздничного торга, заходил в трактиры, вмешивался в толпу — пестрая, яркая жизнь уличной Москвы пленила его.
Но особенно привлекала его Сухаревка. «Часто ходил на Сухаревку», — подчеркивает в своих воспоминаниях о Кустодиеве его сын.
В извозчичьем трактире на Сухаревке художник нашел сюжет для своей новой картины.
Московские трактиры обычно имели свой постоянный круг посетителей-завсегдатаев. Были трактиры, посещаемые преимущественно извозчиками. В такой трактир возле Сухаревой башни и попал Кустодиев.
Несколько страниц в своих воспоминаниях посвятил московским извозчичьим трактирам В. А. Гиляровский.
«Извозчик в трактире и питается и согревается, — пишет он. — Другого отдыха, другой еды у него нет. Жизнь всухомятку. Чай да требуха с огурцами. Изредка стакан водки, но никогда — пьянства.
Два раза в день, а в мороз и три, питается и погреется зимой или высушит на себе мокрое платье осенью, и все это удовольствие стоит ему шестнадцать копеек: пять копеек чай, на гривенник снеди до отвала, а копейку дворнику за то, что лошадь напоит да у колоды приглядит».
Кустодиева поразили яркие типы извозчиков, красочная живописность обстановки трактира. Но кроме того, во всем этом он уловил сугубо московскую черту — живую древность ее быта и понял, какую важную и особенную роль играют в московской жизни простонародные клубы — трактиры.
«Московский трактир» — так назвал он будущую картину и по возвращении в Петербург сразу начал ее писать.
Художник писал «Московский трактир» по наброскам, сделанным в извозчичьем трактире у Сухаревой башни, но для отдельных фигур просил позировать сына. Во время работы рассказывал сыну о Москве, о том, как родилась идея картины «Московский трактир».
«Он рассказывал, как истово пили чай извозчики, одетые в синие кафтаны, — пишет в своих воспоминаниях сын художника. — Держались чинно, спокойно, подзывали, не торопясь, полового, и тот бегом «летел» с чайником. Пили горячий чай по многу — на дворе сильный мороз, блюдечко держали на вытянутых пальцах. Пили, обжигаясь, дуя на блюдечко с чаем. Разговор вели так же чинно, не торопясь. Кто-то из них читает газету, он напился, согрелся, теперь отдыхает.
Отец говорил: «Вот и хочется мне все это передать. Веяло от них чем-то новгородским — иконой, фреской. Все на новгородский лад — красный фон, лица красные, почти одного цвета с красными стенами — так их и надо писать, как на Николае Чудотворце — бликовать. А вот самовар четырехведерный сиять должен. Главная закуска — раки.
Там и водки можно выпить «с устатку».»
Создавая свою знаменитую серию «Русские типы», Кустодиев включил в число ее сюжетов несколько персонажей картины «Московский трактир»: «Извозчик в трактире», «Половой», «Трактирщик»… Эти работы замечательного художника сохранили для нас некоторые черточки старой Сухаревки.

46.jpg



Окончательно Сухаревский рынок был ликвидирован в 1930 году: старый — на Сухаревской площади, потому что «мешал транспортному движению», новый — за кинотеатром «Форум», как говорится, за компанию. Если быть точным, Сухаревский рынок не ликвидировали, а «перевели» на Крестовский рынок, что у Крестовской заставы. «Перевод» осуществлялся как уговорами, так и принуждением. «Предварительно была устроена облава, — и почти всех обитателей рынка вывезли на «воронках» — в разные концы Москвы, — рассказывает о закрытии Сухаревки Нюренберг. — Хотя Сухаревка была уничтожена, она долго жила в рассказах «туземцев». Мне тоже трудно расстаться с воспоминаниями о тех временах. Конечно, прежде всего это память о родных и близких людях, которые окружали тогда меня, но и в самой Сухаревке была известная доля очарования».

1068852.jpg

И снова сегодняшний день Сухаревской площади с разных сторон:

DSC08536.JPG

DSC08540.JPG

DSC08547.JPG

DSC08550.JPG

***Для написания поста была использована книга Муравьёва Владимира Брониславовича «Московские легенды. По заветной дороге российской истории».
Tags: Москва, Москвичи, Прогулки, Сретенка
Subscribe

  • Багриновские

    Женой известного физика Сергея Ивановича Вавилова была Ольга Михайловна Вавилова (Багриновская). Если Сергей Иванович личность выдающаяся, учёный с…

  • У древних стен

    Это была совершенно незапланированная прогулка. Просто было в запасе часа полтора, оказалась в это время в этом месте, погода была восхитительной. И…

  • С праздником, женщины

    Быть любимыми, необходимыми, счастливыми желаю. И далее по списку. Принесла нам всем кусок счастья в виде охапки азалий из оранжереи ГБС РАН. Долго…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 28 comments

  • Багриновские

    Женой известного физика Сергея Ивановича Вавилова была Ольга Михайловна Вавилова (Багриновская). Если Сергей Иванович личность выдающаяся, учёный с…

  • У древних стен

    Это была совершенно незапланированная прогулка. Просто было в запасе часа полтора, оказалась в это время в этом месте, погода была восхитительной. И…

  • С праздником, женщины

    Быть любимыми, необходимыми, счастливыми желаю. И далее по списку. Принесла нам всем кусок счастья в виде охапки азалий из оранжереи ГБС РАН. Долго…